Соловей российский

Автор: / Категория: 2010-2017 / Отзыввов: Комментарии к записи Соловей российский отключены / Опубликовано 5 лет назад

 

Лев Лещенко — о первом исполнении гимна, закулисье Большого театра и концертах для Политбюро, о том, как отличить «банкомета» от «супермена», об операции по спасению «Дня Победы» и самоволке Леонида Ильича, об успехах Путина-пианиста, а также о том, можно ли шагнуть со сцены в бизнесмены

I-36-STORY-lev-f09_640

Сын кадрового военного, Лева Лещенко в свои пять лет часто по просьбе сослуживцев отца вставал на сундук, чтобы спеть гимн Советского Союза, выученный по радиотрансляции. Смысла всех слов исполнитель тогда, конечно, не понимал… «Потом гимн СССР я практически не пел, — вспоминает Лев Валерьянович. — Была инструментальная версия, оркестр и хор — но не солисты. А вот гимн России, наверное, я одним из первых записал у себя в студии».

Не исключено, что теперь придется переписать на бис — или уж во всяком случае поделиться опытом с молодыми. Министр обороны Сергей Шойгу дал распоряжение Академическому ансамблю песни и пляски Российской армии им. Александрова сделать две версии гимна России. Одну для войск, другую — современную — для молодежи. Среди возможных участников проекта в первых рядах назвали Льва Лещенко.

— Когда впервые гимн России исполнили, вспомните?

— Премьера состоялась на хоккейном матче ветеранов СССР — ЧССР в Сокольниках, куда приехал Владимир Путин. Я нигде себя не позиционирую в том духе, что хочу петь гимн, дайте мне, но меня периодически приглашают. Вот на стадионе «Динамо» пел: я ведь динамовский болельщик, в юности играл за клуб в баскетбол. Приглашают петь на закрытие футбольного сезона. Я это делаю по зову сердца — это не коммерческая история.

— Первое выступление Льва Валерьяновича Лещенко — не на сундуке, на сцене…

— …стало полным провалом. Я учился в девятом классе, и девчонки… Удивительный жизненный момент: до пятого класса я учился в Сокольниках, потом мы переехали на Войковскую, я поступил в 201-ю школу. И тут в шестом классе объединили школы для девочек и для мальчиков. Представляете себе, что за ощущения, да? Так вот девчонки услышали, как я пою. После уроков у нас были дежурства — класс убрать, порядок навести. Великолепная возможность остаться одному и немножко попеть. Акустика в школе прекрасная. Они подбежали: «Надо спеть на школьном вечере». И спел я «У Черного моря» из репертуара Утесова.

— А где там проваливаться? Диапазон чуть больше октавы.

— Вовсе не маленький диапазон. Особенно если не вполне понимаешь, что существует такая вещь, как тональность. А я этого тогда не понимал. И взял слишком высоко. Добравшись до высоких нот, я понял, что их не возьму. Опустился на октаву ниже. И осознал, что теперь уже не возьму низкие ноты в припеве: «У Че-ерно-ого моря…» Итого разбросало меня почти на три октавы — чего ни один нормальный человек не сможет. Доскрипел первый куплет, сказал: «Извините», — и ушел со сцены.

В ГИТИС я сначала тоже провалился. Тогда ребята поступали во все театральные институты сразу, и я исключением не стал. Щепкинское, Щукинское, ГИТИС… Только во ВГИК не стал поступать, не знаю почему. И самое удивительное, что в Щукинском я в тот год дошел до третьего тура. Но меня туда не тянуло. А в Щепкинском замечательный артист Виктор Коршунов послушал меня на втором туре и спросил: «Вы поете, наверное? Голос красивый, глубокий, и читаете нараспев». А читал я «Облако в штанах» Маяковского. Я говорю: «Пою и очень люблю». «Ну и зачем вам сюда? Идите пойте!» И я пошел.

После десятого класса я стал петь в самодеятельности — в двух клубах, завода «Серп и молот» и геологоразведочного института. Устроился в Большой театр в бутафорский цех. Гонял себя основательно. Тем не менее на второй год поступления в ГИТИС меня опять срезали. Просто неорганизованность — мальчишка, шаляй-валяй.

— Что вам дал Большой театр, кроме знания сцены от рампы до колосников?

— Осознание того, что большое искусство — глубинный процесс. Я видел, как великая Ольга Лепешинская в партии Китри в «Дон Кихоте» выбегала со сцены за кулисы, совершенно задохнувшаяся, и ложилась на кушетку, глотая воздух ртом. И все это — пока шли аплодисменты. А потом, не отдышавшись толком, обратно на пуанты. И танцевала она невероятно! В опере ходил на все занятия и репетиции. Просился: «Можно пойти на выгородку?» — на сцену, расставлять ширмы, стулья. «Война и мир» Прокофьева, сцена у Элен или у Долохова — представляете, сколько предметов? Тут чашку, сюда подсвечник. И стул бы не забыть, и не один.

— И еще из зала орет постановщик «Войны и мира» Борис Покровский…

— О как он орал! И такое характерное движение у него было — лицом в ладонь и потом носом воздух выдыхать, шумно… А Георгий Павлович Ансимов, мой будущий педагог в ГИТИСе, ставил в Большом «Повесть о настоящем человеке» того же Прокофьева. «Немцы подшибли меня… но надо идти, идти через лес», «резать, резать и никаких разговоров». Я сидел «в засаде» с Евгением Кибкало — исполнителем роли летчика Маресьева, — и мне надо было в нужный момент поставить на поворотный круг два заснеженных куста, чтобы он прополз мимо них. А в «Декабристах» Шапорина однажды понадобилось ударить в огромный барабан за сценой. «Есть среди рабочих музыкальный человек?» — «Есть, вот он, Лева зовут». — «Так, Лева, когда будут стрелять — давай со всей силы!»

Все спектакли смотрел, если смена утренняя или ночная.

— А спорт? Баскетбола в Большом театре, кажется, не водилось.

— Зато был волейбол. И я немного поигрывал вместе с Володей Васильевым, ныне знаменитым танцовщиком, в волейбол (сетку натягивали прямо в балетном классе) и в настольный теннис. С тех пор мы с ним как-то не пересекались — не знаю, помнит ли он: ну Лева и Лева… Все меня знали, здоровались: Женя Кибкало, Саша Ведерников, Артур Эйзен, Тамара Милашкина… Я Лемешева застал, когда он пел Ленского. Самое интересное, что потом Сергей Яковлевич стал худруком студии Гостелерадио, где я работал. А Георгий Ансимов — моим художественным руководителем в ГИТИСе, когда я туда все же поступил после армии. Но про Большой я ему никогда не напоминал.

I-36-STORY-lev-f32_640Вот Борису Александровичу Покровскому напомнил. Мы были на дне рождения у Муслима Магомаева, сидели рядом. Покровский помнил меня по ГИТИСу: я был первокурсником, но играл в выпускном спектакле его курса — это был первый отечественный мюзикл «Кто ты?» Микаэла Таривердиева…

Так вот сидим с Борисом Александровичем. Заходит речь о «Войне и мире». Я не говорил, что работал, просто сказал, что помню постановку, эти грандиозные надувные колонны. Какие-то номера даже напел вполголоса — я с репетиций и спектаклей почти всю оперу запомнил, включая хоры. Он опешил, конечно: Лева, эстрадный певец — и вдруг оперный Прокофьев наизусть! Что ж, на пятом ярусе Большого театра, с которого прослушал весь репертуар, была хорошая школа.

— После чего — другая: армия. Танковые войска.

— А хотел в ансамбль Московского военного округа — где потом, кстати, служил Вова Винокур. Перед призывом появляюсь там, прослушиваюсь. Мне говорят: «О, хороший голос, берем. Как только попадешь в часть, сразу пиши оттуда — и мы тебя заберем». Я попадаю в тамбовские лагеря, а оттуда нас — бабах! — в Группу советских войск в Германии. А оттуда кто меня будет вызывать в Москву?

И попадаю я в танковую роту. И сразу же на учения. А это 1961 год, наши и натовские танки стоят друг напротив друга у Бранденбургских ворот. Спали с автоматами по положению № 1 месяца полтора-два, даже больше. В тот год у нас задержали демобилизацию на несколько месяцев — нельзя было отпускать обученных солдат. Все на самом деле думали, что начинается третья мировая. Можно представить, что это были за учения. Влезаешь в «тридцать четверку»…

— Вроде уже Т-55 были на вооружении, нет?

— Молодым Т-54 и Т-55 не давали. А Т-34 для того, чтобы мызгать по лесам, по полям грязь помесить, — то, что надо. Вот на дивизионных учениях — да, уже современные машины, со стабилизирующейся пушкой и прочим сервисом. Я заряжающий, болванка весит 33 килограмма, два пуда. Выстрел шарашит так, что ушам выжить невозможно. А хуже всего, когда танковый пулемет работает: от него никакой шлемофон не спасает. К тому же начальство, зная, что я пою в хоре полковой самодеятельности, назначает меня батальонным запевалой. «Я не могу петь на морозе». — «Ты что, трам-тарарам?! А ну пой!» А самодеятельностью руководит жена командира полка. Я к ней: Ольга Сергеевна, так и так, я хочу в институт, а меня — петь на мороз. Она: «Нет вопросов. И вообще на учения больше не поедешь. В декабре смотр в штабе армии, готовиться надо».

И попадаем мы в штаб в Фюрстенберг, на смотр. Я запеваю: «Ярко горя, пылала в небе заря… что-то там Ленин ведет за собою рабочий народ…» — партийная песня, обычная. Подходят ребята из ансамбля армии: «Слушай, хороший голос. Подойди к нашему руководителю, тут как раз баритона не хватает». Подхожу к руководителю. Он: «Что умеете?» Я: «Римский-Корсаков, «Демон» Рубинштейна… И достаю ноты — я ведь взял их с собой, рассчитывая, что попаду в ансамбль Московского округа.

«Возвращайся к себе, вызовем». Но не вызывают и не вызывают несколько месяцев. И вот сижу я в каптерке, чищу пулемет. Приходит старшина-украинец и говорит: «Лэшшэнко, подъем и на выход. Тебя в другую часть переводят». Привезли меня в Фюрстенберг, выдали новую гимнастерку и к ней портупею, повели на танцы — единственного обритого среди них, с фасонными прическами. Стою в сторонке, бьет меня колотун. Ведь что такое служба в Германии? Колючая проволока вокруг, никаких свиданий. Пройдет на плацу продавщица из чайной — и все. А тут столько девушек сразу. Размещался ансамбль в хорошем трехэтажном доме, принадлежавшем бывшему немецкому профессору-медику. Анфилада из лестниц, озеро роскошное. А работал этот профессор в женском концлагере Равенсбрюк, где десятки тысяч заключенных погибли: он ставил на них эксперименты. И вот мне начальник ансамбля говорит: «К 23 февраля готовим песню «Бухенвальдский набат». Я слышал, как ее поет Муслим. Стал учить. И для этого попросил свозить меня в Равенсбрюк. А там музей. Вижу эти печи, ужас этот… И 23 февраля выхожу на сцену — клуб огромный, настоящий переполненный зал. Вспоминаю увиденное, и у меня горло перехватывает. А потом собираюсь и разрываю этот зал. Бисирую. Так и закрепился в ансамбле. Позже с ним почти всю Германию увидел.

— Экономика зарубежных гастролей — уже штатских советских артистов — сегодня может поразить воображение тех, кто не жил в СССР. Вы кем были — «консерватором» или «суперменом»?

— И то и другое понемножку. Только у нас «консерваторы» — те, кто брал с собой на гастроли уйму банок с провизией, чтобы не тратиться за границей на еду, — назывались «банкометами». А вот тех, кто с той же целью набивал чемодан пакетиками с растворимыми супами, называли именно «суперменами». Допустим, в Японию наши, конечно, везли в основном супы: далеко, тяжело. Хотя сам был свидетелем, когда около гостиницы в Токио у одного из наших музыкантов рухнул чемодан и десятки консервных банок раскатились по мостовой. Долго собирали.

Завтраки были в гостинице, а обед и ужин надо было из чего-то варить. Приспосабливались как угодно. То, что кипятильники, включенные в сеть одновременно, вырубали ток по всей гостинице, — сущая правда, поэтому выстраивали график пользования. Горячее варили в чайных кружках. Приходишь после работы, идешь по коридору — все понятно по запахам: здесь курицу готовят, отсюда супом рыбным пахнет. Кто-то между двух утюгов мог пожарить мясо — наше советское барбекю. В гостиничный телевизор надо было кидать сто иен, и он работал полтора часа. Наши же умельцы, проделав что-то несложное с монетоприемником, смотрели телик бесплатно. Японцы приходили, трясли коробку с деньгами — а там ничего. Хотя все смотрят.

Но сначала надо пройти выездную комиссию райкома. Едешь в Японию — тебя спрашивают, кто там император, какое население. Были абсурдные вещи. Юрия Визбора раз не пустили во Францию. Он писал сценарий под условным названием «Москва — Париж», и на комиссии его зарубили. Спросили, сколько районов в Москве. Он сказал: «Не знаю, может, тридцать или тридцать один». — «Ну как не знаете, а работаете над сценарием о Москве!»

Меня не пустили в Латинскую Америку — потому что я не проработал достаточно времени на Гостелерадио, и на этом основании мне отказали в характеристике. Но в 1973—1974-м меня отправляют в Японию на сорок дней на выставку достижений социалистической Сибири. Мы работаем на выставке, а параллельно — в четырехтысячном зале «Коракуэн» концерты для японцев. Сначала два аншлага, потом все меньше, меньше, пока в зал не пришло 15 человек.

— Суточные сколько?

— 25 долларов. Это очень много! Потом я ездил от комсомола — например, в 1980 году поддерживать нашу команду на зимней Олимпиаде в Лейк-Плэсиде. Выходило по восемь долларов на сутки. Так что 25 долларов — невероятная сумма. Но надо сэкономить, чтобы привезти и технику, и несколько отрезов кримплена для костюмов.

— И для себя, и на продажу по комиссионкам?

— Все для себя. Тогда шел процесс первичного накопления, потому что еще никто ничего не накопил. Это уже потом были смешные истории, когда, допустим, артистов запускали на базу, где хранился дефицит, и спрашивали: «Что вы хотите?» И артисты отвечали: «Мы хотим шапки, мы хотим дубленки». — «А какого размера?» — «Любого…» Можно было возить водку, черную икру, но не больше чем пару баночек и две бутылки. Возили все — вплоть до партработников. Зато лично я сэкономил так, что из Японии привез профессиональную голосовую аппаратуру — два микрофона, две колонки и еще усилитель с ревербератором. Пять лет на ней работал — и никому не был обязан.

— Не могу понять, как вы разминулись с Леонидом Утесовым и его оркестром. Ведь он вас брал сразу после ГИТИСа.

— Брал, и безоговорочно. При этом Леонид Осипович сразу же предложил мне, свежему выпускнику ГИТИСа, 250 рублей ежемесячно — притом что в Театре оперетты, куда меня по распределению взял мастер нашего курса Георгий Павлович Ансимов, платили сто десять. На меня в оркестре Утесова уже делали программу. Но Ансимов, к которому я пришел отпрашиваться, сказал: «После вуза надо отработать хотя бы два года. И потом: ну что такое оркестр? Ты работаешь в театре. Я тебе сейчас мусорщика Дулиттла дам из «Моей прекрасной леди», а еще вот такую роль…» Короче, к Утесову он меня не отпустил.

Но коллега Ансимова, тоже преподававшая в ГИТИСе, работала на Гостелерадио. Она знала меня, знала мой репертуар: «Лева, приходите к нам, попробуйтесь. У нас шесть оркестров, вам будет где развернуться». Я пришел на конкурс, спел оперную арию, какой-то достаточно сложный романс…

— Откуда репертуар у молодого?

— В ГИТИСе моим педагогом по вокалу был Павел Михайлович Понтрягин. Мы не пели упражнений, никаких. Вместо этого он говорил: «Возьмите-ка легкую вещицу» — ну, скажем, «Город над вольной Невой», кантилена. Распелся? Бери романс Чайковского. Потом — арию. И каждую неделю-две мы должны были выступить и выдать по три-четыре новых номера. За первые два года я выучил порядка восьмидесяти произведений. Я пел Филиппа из «Дон Карлоса» Верди — на итальянском. Пел «Мефистофеля», оперу Арриго Бойто. А романсы Бриттена пел на английском.

Так что условия Гостелерадио — пятнадцать передач в месяц по десять минут каждая, прямой эфир — мне были по плечу. На Гостелерадио в результате я записал более четырехсот композиций. Из них шестьдесят — восемьдесят романсов спою хоть сейчас, без подготовки, о наиболее известных песнях и не говорю… Хоть и трудно было, конечно. Первая станция, третья станция, вещание на Дальний Восток, на Западную Сибирь — все вживую, все из студии. «Романсы русских композиторов исполняет молодой артист Лев Лещенко» — первое звание я получил только в 77-м. И я пою…

Потом попадаю к Силантьеву в эстрадно-симфонический оркестр, к Борису Карамышеву, в джаз-банд к Вадиму Людвиковскому — действительно, оркестров много, работы хватает… И — к Геннадию Николаевичу Рождественскому, в Симфонический оркестр Гостелерадио СССР. С ним я пою премьеру оратории Родиона Щедрина «Ленин в сердце народном». Юбилейный год, 100-летие со дня рождения. Ответственнейшее мероприятие. Заняты Людмила Белобрагина, Люда Зыкина — и я.

— Начинающий артист. Без регалий. На крупнейшей ленинской премьере в ленинский год! По всем канонам маловероятно, если не невозможно.

— На роль красноармейца Бельмаса, стоявшего у дверей комнаты Ленина в ночь его смерти, были назначены двое — народный артист СССР Артур Эйзен и я. Но Эйзен был занят в Большом и выучить свою партию не успел. До премьеры две недели. Учу я. Партия сложнейшая. Выучить невозможно. Звоню автору, прошу встречи: «Родион Константинович, ну как я попаду в этот ля-бемоль, когда скрипки что-то другое возят?» Он: «Не важно! Ты просто веди свое, по высоте, ритму и тексту: «Вдруг выходит Мария Ильинична…» — а дальше скрипки подхватят. А ты потом: «…Бежит к телефону и в ужасе говорит: «Ленин умер!..»

Недавно поздравлял Родиона Константиновича с 80-летием. Звоню: «Здравствуйте, поздравляю, это ваш большой поклонник». — «А кто?» — «Я бывший батрак. В семнадцатом году бросил работать на кулака и вступил в ряды большевистской — и тут резко вниз — па-а-ртии». — «Лева! Ты такой знаменитый стал…» А тогда я был молодой и учил «Ленина…» с утра до вечера.

Едем в Ленинград, там премьера в концертном зале «Октябрьский». Рождественский послушал — какой-то неизвестный ему солист, из новобранцев Гостелерадио, и говорит: «Вроде бы выучил. Конечно, еще пару недель поучить бы, ну да ладно». Премьера, считайте, завтра. Первое отделение — оратория Щедрина, второе — его же «Поэтория» на стихи Андрея Вознесенского. А на следующий день я пою с оркестром Силантьева, и совершенно другой репертуар.

После чего меня стали буквально на части рвать. Тут мне Силантьев предлагает спеть «Порги и Бесс» Гершвина. Там зовут на «Осуждение Лукулла» Дессау, академический авангард. А «Ленин в сердце народном» отправляется на гастроли. И при этом я уже успел спеть «Не плачь, девчонка», «Береза, белая подруга» и много чего еще.

В общем, я понимаю, что надо уходить в сторону эстрады. К фестивалям, дававшим имена, — польский Сопот, болгарский «Золотой Орфей».

— В Сопот, как в ГИТИС, вы тоже попали не с первого раза?

— Да, я готовился к выступлению еще в 1971 году. Но в последний момент в Министерстве культуры мне сказали: «Есть мнение, что должна поехать девушка», — молдавская артистка. Молдавией когда-то управлял Леонид Ильич Брежнев; думаю, ему просто хотели сделать приятное. Но в Сопот она поехала с той же песней, которую исполнял я, — «Баллада о красках» Фельцмана на стихи Роберта Рождественского. Фельцман меня в каком-то смысле предает, в Польшу едет девушка — и не привозит ничего. Уже потом я понял, что это, может быть, и к лучшему. «Баллада о красках» — прекрасная песня, великолепные стихи. Но она не для состязаний в эстрадном пении. Хоть я во время подготовки сделал все, в том числе заказал три аранжировки за свои деньги: надо было попробовать разное звучание. Мне сказали: «Ничего, все компенсируем, поедешь в Болгарию на «Орфея».

Перед Болгарией я выиграл Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Очень строгое, торжественное мероприятие: ведет Борис Брунов, в жюри — Женя Кибкало, Эдик Хиль… Первую премию решили никому не давать, а на второй ступеньке разместились «Песняры» и Лещенко. Так что в 1972 году еду на «Орфея» как победитель, иду очень хорошо — однако вмешивается какая-то интрига, и я получаю лишь третью премию. Дирижер Константин Орбелян поднимает скандал — безуспешно. Но все же я лауреат!

I-36-STORY-lev-f59_640Возвращаюсь. Марк Фрадкин мне говорит: «На Сопот отобрали мою песню «За того парня». И я сказал, что с этой песней поедет Лева Лещенко». Тут надо пояснить, что и на «Орфей», и в Сопот из СССР не ездил никто. Один артист — туда, другой — сюда, третий — на «Братиславскую лиру»… О чем Фрадкину и напоминают. Но он в отличие от Оскара Борисовича уперся: «Или он, или никто».

Опять месяцы подготовки. Со мной работают лучшие аранжировщики Страны Советов. Володя Терлецкий, Боря Рычков, Леша Зубов. Аранжировки я делаю за свои деньги.

— Почем за каждую?

— Около ста пятидесяти рублей. Зарплата рабочего. «Жигули» первой модели стоили пять шестьсот. Моя концертная ставка на радио — девятнадцать пятьдесят, потом повысили до двадцати семи с полтиной за сольные концерты. Правда, мне за универсальность сделали оперно-камерную ставку: три базовые с надбавкой, а эстрадная — только две. Короче, в районе пятидесяти долларов за концерт. Чтобы нормально заработать, надо было спеть тридцать концертов в месяц. Бывало и больше…

А в Сопоте Гран-при никому не дают, но вручают две первые премии — мне и польскому артисту. И я закрываю Сопотский фестиваль. Пою «За того парня» — не отпускают. Бисирую — не отпускают. Дирижер стоит, не знает, что делать. Исполнили третий раз, с проигрыша. Сыграло то, что я, баритон, гвоздил высокую ноту (поет): «То, что было не со мно-о-й…» — секунд по пять. Поляки обалдели.

— Что такое идеальный кремлевский концерт?

— Это потрясающий дивертисмент из самых лучших артистов. Ведущие типа Бориса Брунова, Олега Милявского, Эмиля Радова. И в пару — Светлана Моргунова, другие знаменитые дикторы Центрального телевидения. Обязательно вдвоем: диктор и конферансье. Разговорный жанр — обязательно Гена Хазанов, Карцев и Ильченко. Кто-то из знаменитых литераторов-рассказчиков — Ираклий Андроников, к примеру. И, конечно же, Райкин! Сгусток лучшего — как если бы ты взял пакет с клубникой, сжал его и весь сок пустил в дело.

Пошли дальше. Танцевальные номера: обязательно ансамбль Моисеева и позже — фольклорный, Дмитрия Покровского. Хор Пятницкого — огромное полотно. Классика, вокал: Кибкало, Галина Вишневская, Милашкина, Атлантов, Лена Образцова. Лучшее из Большого.

А в эстраде — непременно Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Эдита Пьеха, Эдик Хиль, Тамара Миансарова. В дальнейшем стали время от времени приглашать и меня, где-то после Сопота. Ну а после того, как я спел «День Победы» в 1975-м, обязательно.

— В своей книге вы пишете: «…я контрабандой протаскиваю «День Победы» в прямой эфир на концерте ко Дню милиции». Как получилось, что песня Давида Тухманова до того прошла в этом самом эфире только один раз и после этого была запрещена к трансляции?

— Дело в том, что к тому времени я был достаточно самостоятельным человеком. Да, работал на Гостелерадио — но в любой момент мог соскочить и уйти. В Москонцерт, в Росконцерт — куда я, собственно, много позже и перешел. Мне была нужна емкая, классная, жизнеутверждающая песня, чтобы закончить концерт к Дню милиции — ежегодный и не менее легендарный, чем все кремлевские концерты. В год 30-летия Победы такая песня могла быть только о ней. Я исполнял «День Победы» на концертах, видел, как люди плачут. Подхожу к Чермену Касаеву, музыкальному редактору Гостелерадио: «Чермен, я хочу спеть «День Победы» на День милиции». — «Ты что, с ума сошел? Я на себя взять не могу». Иду к Чурбанову, зятю Леонида Брежнева, начальнику политуправления внутренних войск МВД СССР; он курировал подготовку к концерту. «Юрий Михайлович, вот есть такая песня. Может быть, мы ею закончим концерт? Ведь милиция принимала участие в Великой Отечественной войне. А песня — бомба!» «Давай послушаю», — говорит Чурбанов. Я спел. Он: «Потрясающе. Так в чем проблема?» — «А на ТВ не дают». — «Кто не дает?! Пой! Это наш праздник». Вырезать из живого эфира никто ничего не мог. А концерт к Дню милиции смотрела вся страна. И обалдели от «Дня Победы» — все.

— Версий запрета этой песни очень много. Изложите свою?

— Первым на ТВ ее спел Леня Сметанников на «Голубом огоньке» после 9 Мая (правда, я записал ее еще раньше на радиостанции «Юность»). Спел Леонид хорошо, правильно, но, как бы это сказать… в жабо. Доверительности не возникло, а ведь эта песня прямого действия. После «Огонька» к главе Гостелерадио Сергею Георгиевичу Лапину пришел кто-то и сказал: «Если эта отвратительная песня будет в эфире, то я положу на стол партбилет». Кто именно пришел — говорят разное. Но лишь о самых крупных мастерах. Немудрено: «День Победы» Тухманова убивал весь послевоенный репертуар о Великой Отечественной — даже самые лучшие песни. Поэтому композиторский худсовет неистовствовал: «Фокстрот, синкопы, неуважение к подвигу советских людей». А после Дня милиции «День Победы» прямой дорогой отправилась в «Песню года»: на передачу шел такой вал писем, что по-другому просто не могло быть.

— Что из Льва Лещенко любил Леонид Брежнев?

— Скорее всего, «День Победы» и любил. Я с Леонидом Ильичом мало общался — хотя, когда с группой артистов поехал с ним в Новороссийск на торжества по поводу тридцатилетия подвига Малой Земли, меня попросили спеть «это, это и это». А именно: «За того парня», «Не плачь, девчонка» и «Балладу о красках». Клавдия Шульженко пела «Записку». И я помню, как Леонид Ильич увидел ее: «Это кто? Клава?» — «Да, Леонид Ильич». — «Я же помню, как вы приезжали к нам на фронт. Удивительно, как вы держите форму — особенно как делаете поклон». И Клавдия Ивановна поклонилась — так, как умела только она.

— Это правда, что артисты жили в одной гостинице с Брежневым и его коллегами?

— Чистая правда. Гостиница называлась «Бригантина», она в Новороссийске такая одна. Брежнев жил на третьем этаже в люксе, мы — на пятом, а четвертый был свободен. Был такой казус. Нас всех поселили в одноместные номера — хотя народным, великим советским артистам давали люкс: так полагалось. Клавдия Ивановна Шульженко великой, безусловно, была. Она пришла в дирекцию «Бригантины»: «А что, для меня нет приличного номера?» Ей говорят: «Клавдия Ивановна, тут вот какая ситуация. У нас всего три люкса. В одном живет Леонид Ильич. Во втором — Медунов, первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС. В третьем — Александров, помощник Леонида Ильича, который управляет всем мероприятием. Скажите, какой из номеров освободить для вас — и мы тут же это сделаем». Клавдия Ивановна шутку оценила и отыграла назад.

Тогда Леонид Ильич сделал то, о чем потом много говорили: ускользнул от охраны и вышел в город. Просто так. Вечером, втихаря, с черного хода «Бригантины» — вышел и пошел гулять по набережной. Встретил бабушку: «Как живете?» — «Да ничего, спасибо. Здесь живу, здесь воевала. Знаю, что Леонид Ильич приехал, много людей тут из Москвы. Ты тоже, наверное, с ним приехал, сынок?» — «Я тоже. Какие проблемы?» — «Живу в коммуналке, хотя всю блокаду Малой Земли санитаркой была». — «Как фамилия?» Брежнев из Новороссийска уехал — бабушке дали квартиру. Все.

Та же Клавдия Шульженко подходит к Голикову, помощнику Леонида Ильича: «У меня пенсия 120 рублей…» — «Клавдия Ивановна, напишите, я передам». Ей, единственной из артистов, дали персональную пенсию в 220 рублей. Ни одна просьба к Брежневу не оставалась незамеченной. Он очень располагал к себе, никогда не позволял хамства.

Как-то году в 76-м мы выступали на правительственной даче — в частности, я, Володя Винокур и Арутюн Акопян. Акопян показал свой знаменитый фокус: брал десятку, рвал ее, подбрасывал в воздух — и вокруг разлетались червонцы, целые! Брежнев сидит, смотрит и громко говорит: «Патоличев (министр внешней торговли СССР. — «Итоги»), вот гляди, как надо делать деньги!» Когда мы все вышли на поклон, я предложил спеть «Подмосковные вечера» и добавил, несколько обнаглев: «Только, Леонид Ильич, вы нас поддержите, а то иначе они, — обвел зал, пятнадцать—двадцать человек, руководство страны с женами, — петь не станут». «Это точно, — сказал Брежнев. — Давайте». Спели «Вечера», как в караоке.

Отдельный случай — кремлевские концерты-банкеты. Ты поешь, а в зале — шум, «гур-гур-гур». Но Политбюро всегда сидело за столом — пятнадцать человек плюс шестнадцатый Демичев, кандидат в члены, — и внимательно слушало концерт.

И вот я пою «Притяжение Земли». И встречаюсь глазами с Сусловым. Гляжу, а вместо человека сидит какая-то стеклянная рыба. Я при виде главного идеолога СССР стушевался настолько, что забыл слова. Хотя пел эту песню раз двести. Великая музыка Тухманова, великий текст Роберта Рождественского — гимн космосу и Земле. С другой стороны, «мы — дети Галактики», правильно? Вот и получи инопланетянина.

— С Борисом Ельциным вы тоже познакомились тогда?

— Да, в его бытность первым секретарем Свердловского обкома. Он был очень живым, продвинутым — в народ ходил гораздо чаще, чем Леонид Ильич. Он приглашал артистов в Свердловск хотя бы раз в год. Всегда звал к себе, у него накрывали стол — небольшой, скромный. Хохмили постоянно. Очень внимательный. Уже в Москве в 80-х справляли его день рождения, 1 февраля. Я вышел петь, а он сказал: «Секундочку. Сегодня у Левы день рождения, я хочу вручить», — и дарит мне массивные настольные часы. Правительственные. Ну да, мы родились в один день — только я гораздо позже. Иногда Наина Иосифовна на каком-нибудь приеме просила меня и Володю: «Подойдите, пожалуйста, к нему. Он не в очень хорошем настроении».

Потом я ездил в тур «Голосуй или проиграешь!» — с тем, чтобы Борис Николаевич выиграл выборы 1996 года… На эти годы пришелся переломный этап, когда надо было что-то решать. Ельцин решил, как смог. Верно ли решил, справедливо ли? Не знаю. Один умный человек сказал: «Справедливости не бывает, бывает милосердие». Ельцин поначалу был очень жестким, а после стал милосердным. Но он вывел страну из перелома, начало которому было положено, пожалуй, в августе 1991 года.

Я был в Ялте, когда арестовали Горбачева. Ко мне в семь утра прибежал друг-итальянец, постучал в дверь — я пригласил его в Крым в советский санаторий — и сказал: «Лева, мне срочно нужен билет, я должен улететь. У вас революция, ГКЧП», — он это произнес, буква за буквой. «Что делать, Лева?» — «Пино, иди спать. Через три дня все будет нормально». Клянусь, я сказал именно так: три дня.

— Знакомьтесь: Лев Лещенко, политический аналитик. На чем основывался прогноз?

— Я просто понял, что в нашей стране никакой революции быть не может. Гражданская война — может, но, надеюсь, локально, сюжетами… Распад СССР — процесс жизненный и, к сожалению, естественный. Жалко очень. Но померла так померла.

— Владимир Путин тоже любит «День Победы»?

— Думаю, да. Он вообще достаточно спокойный человек, но любит патриотические песни. В Сочи мы встречались с ним после хоккейного турнира для любителей. Он сыграл — нет, не «С чего начинается Родина», а «Город над вольной Невой». Профессионально сыграл, выучил. Я пел. Саша Маршал подыгрывал на гитаре. Мы потом смеялись: «Не знаем, кто пел, но аккомпанировал ему Путин». Мне кажется, он очень сердобольный и чувственный — не чувствительный, а именно чувственный человек, когда дело касается таких ситуаций, как война, голод, горячие точки. Для него, потомка блокадников, для Игоря Сечина, служившего советником в Анголе, война — не только история, но самый главный, острый и, если хотите, сентиментальный кусок жизни. Я понимаю их. Сам был в Афганистане в 80-х — несколько раз, артистом, никуда не лазил, но все равно понимаю. Как могу.

Человек в той, нашей формации — это школа и еще школа. Это завод «Тизприбор», на котором я работал. Большой театр, где я был рабочим. Армия. ГИТИС. Гостелерадио. Комсомол. Эстрада и бесконечные поездки. И такая судьба — не по конкретным пунктам, а по насыщенности событиями — была у каждого молодого человека. Правда, я еще и бизнесмен.

— А именно организатор концертов и лесопромышленник.

— Смесь удивительная, понимаю. Просто в смутное время после перестройки у меня оказались не то чтобы лишние, но деньги. И, думая о том, что с эстрады меня рано или поздно все равно попросят, я купил лесообрабатывающую фабрику в Кольчугине Владимирской области. Купил и потихоньку-потихоньку стал вкладывать в нее деньги — то, что зарабатывал голосом. Вокруг никакого производства, все рушится. Через три года я расстался с партнерами, передал управление племяннику и его компаньону. Для того чтобы только встать на ноги, фабрике потребовалось десять лет.

— Это притом что вы обладаете не только голосом, но и лицом? И можете с их помощью получать заказы?

— В принципе! А на деле получается совсем не так. То одни проверяющие придут, то другие. То неправильно что-то оформили. Львиная доля времени уходила на то, чтобы отбиваться. Сейчас, правда, полегче. Все же меня знают, а теперь и я всех знаю. Производство большое, около пятисот человек, и собираемся расширяться: вроде пошел хороший заказ. Налогов платим по 80 миллионов в год. Благополучно вышли в ноль. То есть уже приподнялись над ним. Пока чуть-чуть…

Юрий Васильев

«Итоги»

09.09.2013

 

Лев Лещенко: «Гагарин в космосе слушал песню Оскара Фельцмана «Я верю, друзья…»

Автор: / Категория: 2010-2017 / Отзыввов: Комментарии к записи Лев Лещенко: «Гагарин в космосе слушал песню Оскара Фельцмана «Я верю, друзья…» отключены / Опубликовано 5 лет назад

 

Год назад ушел из жизни знаменитый советский композитор Оскар Фельцман

Ja84-2kYiy4Знаменитый композитор Оскар Борисович Фельцман всегда говорил, что своим талантом обязан родной Одессе. Именно там, прогуливаясь по Приморскому бульвару, он с ранних лет занимался сочинительством музыки. Свое первое произведение написал в пять лет. Это была грустная мелодия под названием «Осень». Оскар Фельцман мечтал писать серьезную классическую музыку. В общем-то, так и было — до его встречи с великим Леонидом Утесовым. Сначала родилась песня «Теплоход», потом — «Ландыши». В конце концов Оскар Борисович признался, что его потянуло к легкому жанру.

*Народный артист России Лев Лещенко: «Я никогда не слышал, чтобы Фельцман о ком-нибудь высказывался плохо. Он был очень светлым человеком»

За свою долгую жизнь композитор написал полторы тысячи песен, и практически каждая становилась популярной. Его любимым поэтом был Роберт Рождественский, а исполнителями — Эдита Пьеха и Лев Лещенко. Песни на музыку Оскара Фельцмана были в репертуаре звезд советской эстрады: Марка Бернеса, Валентины Толкуновой, Муслима Магомаева, Эдуарда Хиля, Юрия Гуляева, Анны Герман, Иосифа Кобзона, Софии Ротару. Композитор работал до последних дней. Он ушел из жизни, когда ему исполнился 91 год. К этому времени рядом уже не было его супруги, с которой Оскар Борисович прожил 60 лет. Сын Владимир стал известным американским пианистом. Хотел забрать в Нью-Йорк и отца, но Оскар Борисович отказывался, говорил, что без России не может ни работать, ни жить…

«За хит „Ландыши“ Фельцмана обвиняли в излишней фривольности целых 23 года»

— Оскар Фельцман был удивительным человеком, — вспоминает его друг, народный артист России, певец Лев Лещенко. — Уже год, как он ушел из жизни, а я, признаться, до сих пор не верю, что это правда. К Оскару Борисовичу в любой день можно было прийти и поделиться своей проблемой. Он обязательно выслушает и даст дельный совет. Двери его большой квартиры в самом центре Москвы всегда были открыты. Когда я попал к нему в гости первый раз, на пороге с приветливой улыбкой меня встретила его супруга, очаровательная Евгения Петровна. «Здравствуйте, какое у вас красивое имя — Лев», — сказала она и проводила меня в кабинет к Оскару Борисовичу.

— Рассказывают, что Фельцман принимал всех исполнителей исключительно у себя дома.

— Это правда, он сам говорил, что страшный домосед. В центре большого кабинета стоял рояль — рабочее место композитора. Помню, меня поразили очень яркие глаза Оскара Борисовича и его широкая добродушная улыбка. Надо признать, что он обладал уникальным чувством юмора. Однако его шутки никогда не были обидными. Бывало, спою какую-то песню, а он: «А вот теперь, Лев, послушайте, как это делаю я. По-моему, неплохо».

— Оскар Фельцман еще и пел?

— Как любой композитор. Но, конечно, это не были претензии на публичное исполнение. Оскар Борисович, показывая новую песню, садился к роялю и тихим голосом пропевал ее от начала до конца. Просто в его исполнении было столько энергии, что ты сразу понимал: эта песня — твоя. Знаете, ведь в советские времена не нужно было иметь большого блата, чтобы вот так запросто прийти к композитору. Оскар Борисович любил вспоминать, как однажды на пороге его квартиры появился Иосиф Кобзон, тогда еще никому не известный певец. Рассказывал, что Иосиф только пришел из армии и поразил его своей напористостью. Оскар Борисович обожал Кобзона. Впрочем, я никогда не слышал, чтобы он вообще о ком-нибудь высказывался плохо. Фельцман был очень светлый человек, интеллигент с прекрасным образованием.

— Оскар Борисович всегда гордился тем, что был одним из немногих в Московской консерватории, получавших Сталинскую стипендию.

— Ой, все мы знали эту историю. На самом деле Фельцман получил блестящее образование еще в Одессе. Тогда он мечтал стать пианистом и был одним из лучших учеников в знаменитой Одесской школе Петра Столярского. А потом он очень легко поступил в Московскую консерваторию. Рассказывал, что ему тяжело дался переезд из любимой Одессы в столицу. Правда, потом он полюбил этот город навсегда. Знаю, что в последние годы сын Оскара Борисовича Владимир предлагал отцу уехать в Америку, но Фельцман отказывался, говорил, что только здесь его дом.

— Композитор любил предаваться воспоминаниям?

— Знаете, это всегда получалось очень спонтанно. В советское время было не принято, как нынче, рассказывать о каких-то личных проблемах. Но иногда, когда мы собирались у Фельцмана на кухне за чашкой чая, он мог вспомнить какую-нибудь историю. Например, как попал в опалу со своим легендарным хитом «Ландыши». Ведь когда песня только появилась, его жутко за нее ругали. Оскар Борисович говорил, что в излишней фривольности его обвиняли целых 23 года! Правда, он не очень горевал по этому поводу, а лишь отшучивался. Да и сам любил напевать: «Ландыши, ландыши! Светлого мая привет…»

Но еще больше мне запомнились наши посиделки во время поездок, организованных Союзом композиторов СССР. Одна из таких была в Дагестан, где мы ходили в гости к Расулу Гамзатову. Там проходила Неделя искусства России в Дагестане. Мы посетили Махачкалу, летали в горы на День чабана. Сопровождал нас Расул Гамзатов. Они с Фельцманом были очень дружны. Каждый вечер у нас были пышные застолья с такими блюдами, которых я больше в жизни не ел. Оскар Борисович, вообще человек очень сдержанный, и в еде в том числе, шутил, что так много в жизни никогда еще не кушал. Это был замечательный период, я чувствовал себя счастливым оттого, что нахожусь рядом с двумя великими мастерами. В то время я был начинающим певцом, работал на радио и записывал песни, среди них и песни Оскара Фельцмана на стихи Расула Гамзатова. Одной из них стала «Патимат», посвященная жене Гамзатова. Помню, когда мы поехали в горы, с нами была и супруга Расула Гамзатовича, и я выступал перед ней. Когда она слушала песню, то не смогла сдержать слез.

«Первым, кто разглядел в начинающем композиторе будущую звезду, оказался великий Леонид Утесов»

— Говорят, Фельцман очень тяжело переживал утрату своего близкого друга, поэта Роберта Рождественского.

— Я позвонил Оскару Борисовичу спустя несколько дней после смерти Роберта Ивановича, и он сказал: «Лева, не могу ни о чем сейчас думать. Я скорблю…» Они действительно были очень близки. Если Оскара Борисовича не было дома, то все знали, что он наверняка работает у Роберта Рождественского. Их квартиры были недалеко друг от друга. Можно было запросто прийти к Рождественскому и там встретить не только Фельцмана, но и Иосифа Кобзона, Валю Толкунову, Эдиту Пьеху. Все знали, что Эдита Станиславовна — любимая певица Роберта Рождественского. Был в восторге от нее и Оскар Борисович. Когда они написали песню «Огромное небо», то понятно, что ее первой исполнительницей стала Пьеха. Оскар Борисович любил рассказывать историю рождения этой музыки (кстати, он всегда писал только на готовые стихи). Однажды Роберт принес ему свое стихотворение о двух летчиках, которые спасли город от беды, направив горящий самолет в лес. Оба погибли. Роберт Иванович сам прочел стихи, и Фельцман говорил, что был не в силах сдержать слез. Через несколько дней он уже написал мелодию. Так и родилась песня, которая стала суперпопулярной.

Когда Оскар Борисович сочинил музыку к балладам на стихи Рождественского, то одним из первых их исполнителем стал я. Помню, он позвонил мне вечером, встревоженный: «Лева, приезжай завтра ко мне, я покажу тебе новые работы». Кстати, за одну из этих баллад я получил первую премию на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады в 1970 году. Я пел «Балладу о знамени», «Балладу о красках» и «Балладу о бессмертии». Когда Оскар Борисович показывал мне их, он утверждал, что наконец-то вернулся к своим истокам — симфонической музыке.

— Ведь на счету Оскара Фельцмана музыка к опереттам, камерные произведения и даже концерт для скрипки с оркестром.

— Предаваясь воспоминаниям, Оскар Борисович говорил, что учился на серьезного композитора. «Меня „испортил“ Исаак Дунаевский», — любил пошутить Фельцман. Дело в том, что сознание молодого музыканта перевернулось после того, как он увидел кинофильмы «Цирк» и «Веселые ребята». Тогда он буквально влюбился в музыку Дунаевского и решил попробовать себя в легком жанре. Первым человеком, которому Оскар Борисович показал свои произведения, оказался знаменитый певец Леонид Утесов. Он-то и разглядел в начинающем композиторе будущую звезду. Утесов спел «Теплоход» и сделал популярным Оскара Фельцмана.

— Говорят, одной из любимых песен Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева была «Я верю, друзья…» Оскара Фельцмана и Владимира Войновича.

— Кстати, Оскар Борисович и Владимир Николаевич были очень дружны. Эта песня стала их первой совместной работой. Фельцман упоминал, что написал ее по заказу Всесоюзного радио накануне запуска первого искусственного спутника земли. А спел ее Володя Трошин. Кстати, композицию брал с собой в космос и Юрий Гагарин. Оскар Борисович рассказывал, что песня пришлась по душе самому Никите Хрущеву. Более того, во время парада на Красной площади, приветствуя космонавтов, Хрущев неожиданно запел: «Я верю, друзья, караваны ракет…» Надо сказать, что Оскар Борисович никогда не стремился быть обласканным сильными мира сего. Хотя у него были для этого все возможности. Я помню, как однажды он мне сказал: «Лева, самое главное в любых ситуациях — оставаться честным человеком».

01.02.2014

«Факты»

Таисия Бахарева

 

Лев Лещенко: Несмотря на имя, я не хищник!

Автор: / Категория: 2010-2017 / Отзыввов: Комментарии к записи Лев Лещенко: Несмотря на имя, я не хищник! отключены / Опубликовано 5 лет назад

 

Признанный мастер эстрады Лев Лещенко на днях отметил свой день рождения.

В 72 года певец по-прежнему полон творческих идей и сил их реализовывать. Я застал его на рабочем месте, разбирающим письма от благодарных поклонников и страждущих помощи людей.

Хочется помочь всем, но просьб так много, что я не справляюсь, — с грустью признался певец. — Сегодня вот отправлю очередную партию одежды и игрушек для детского дома в Курске, который я опекаю уже много лет.

— Лев Валерьянович, вы как-то сказали, что хотели бы продержаться на сцене до 70 лет.

Вам уже 72, и вы по-прежнему блистаете.

— Я не блистаю, я работаю. Бросить работу — значит впасть в глубокую депрессию. Просто сидеть дома и смотреть телевизор и читать книжки — не мое.

Я пробовал заниматься педагогикой и понял, что мне это неинтересно. Голос сегодня не так востребован, а эстрадный вокал превратился в оригинальный жанр.

— Представляю, как вам скучно наблюдать всякого рода конкурсы и выступления новоявленных звезд нашей эстрады.

— Я стараюсь не смотреть все это. С ужасом должен констатировать, что у меня развивается некая апатия к своему делу, которым я занимался всю жизнь. Я имею в виду свое зрительское участие во всем этом. Стараешься найти что-то для себя, что могло бы способствовать твоему развитию, а натыкаешься на халтуру. Сегодня в нашей профессии нет любопытства, идет сплошной обмолот, зарабатывание денег.

— Говорят, имя человека подспудно формирует его характер. Что у вас от льва?

— Ничего.

Я далеко не хищник. Я полная противоположность своему имени — очень мягкий, добрый и готовый к компромиссам человек.

— В родном городе Иосифа Кобзона Донецке ему поставили памятник при жизни.

Скажите, а вам не предлагали подобное?

— Да я бы и не согласился на это. Я с уважением отношусь к Иосифу Давыдовичу, но хочу сказать, что я таких вещей стесняюсь. Считаю, это аномалия. Пусть лучшепамятник стоит на могиле.

— Вы пели для многих правителей нашей страны. Скажите, перед кем вы волновались более всего?

— Перед членами Политбюро.

Ведь всех их мы знали в лицо только по портретам в школах и на площадях. Когда перед тобой разом весь штат Политбюро, который смотрит на тебя пристально и оценивающе, ощущение, что сидят не живые, а сошедшие с портретов персонажи.

— Пытались что-то выпросить для себя у кого-либо из высокой публики?

— Мне было стыдно просить.

За свои 72 года я не получил от государства ничего, кроме орденов и наград.

Возможно, если бы я обивал пороги министерств, я и получил бы квартиры, дачи и офисы, как многие мои коллеги, но я не решался.

— Вы с женой Ириной источаете полную гармонию семейных отношений. Скажите, а вообще жена держит над вами контроль? — Нет, она не терроризирует меня вопросами: «Где ты?» и «Когда будешь дома?».

У нас в этом отношении полное доверие. Возможно, именно это так долго и держит нас рядом друг с другом.

Я ни разу не давал повода для ревности, впрочем, как и жена мне. Ира очень терпеливая и крайне корректная женщина.

— А как вы относитесь к супружеским изменам?

— Тут нужно разбираться, что двигало изменой: любовь, страсть или мимолетное увлечение. Если «налево» мужчину унесло увлечение, то не стоит скандалить. Правильно поступают те мужчины, которые изменяют молча, не афишируя свои секс-подвиги на стороне. Но говорю это не по личному опыту. Я просто наблюдал, как рушились семьи из-за чрезмерной болтливости мужа. Уж лучше молчать, а еще лучше не загуливать.

— Некоторые ваши коллеги громогласно объявляют о своем уходе, но не проходит и года, как они потихоньку возвращаются на сцену. Почему они не уходят уходя?

— А потому что они и не собирались изначально уходить и покидали сцену ради пиара. А все эти прощальные туры по стране не что иное, как сбор денег.

— А вы не собираетесь закатить подобный тур?

— Если я и объявлю о своем уходе со сцены, то сдержу слово и уйду раз и навсегда. Для меня вот эти уходы и приходы — дело постыдное. Народ ведь не дурак и прекрасно понимает, что все это чистой воды пиар-кампании.

— Ваше музыкальное агентство называют кузницей невест.

Вы благополучно выдали замуж ныне известных артисток вашего агентства: Катю Лель, Варвару, Марину Лях.

— Я сам отбираю девушек на бэк-вокал. Ведь когда на бэк-вокале у артиста стоят красотки, чисто эстетически картинка на сцене воспринимается по-иному.

И неудивительно, что красивых, воспитанных и талантливых девушек разбирают быстро.

— А у вас не было искушений?

— Я не позволяю себе служебных романов.

Рамазан Рамазанов

«Вечерняя Москва»

05.02.2014

 

Лев Лещенко: Не надо жадничать!

Автор: / Категория: 2010-2017 / Отзыввов: Комментарии к записи Лев Лещенко: Не надо жадничать! отключены / Опубликовано 5 лет назад

 

3866Народному артисту России Льву Лещенко грех жаловаться на судьбу. В советское время он исполнил столько шлягеров, что его стали пародировать. Да и в нынешнее, капиталистическое, не растерялся — мало того что выступает на сцене, так еще организовал театр эстрадных представлений «Музыкальное агентство».

Народному артисту России Льву Лещенко грех жаловаться на судьбу. В советское время он исполнил столько шлягеров, что его стали пародировать. Да и в нынешнее, капиталистическое, не растерялся — мало того что выступает на сцене, так еще организовал театр эстрадных представлений «Музыкальное агентство», который занимается гастрольной деятельностью, сотрудничая со многими звездами эстрады России и ближнего зарубежья.

Недавно Лев Валерьянович побывал в Петербурге, и «Вечёрка» «застукала» народного артиста за кулисами, когда он попеременно разговаривал по двум мобильным телефонам… И хотя певец должен был срочно уезжать в аэропорт, он все-таки нашел время ответить на вопросы «ВП» и поздравить женщин с наступающим весенним праздником.

О Ленине вспоминать надо

— Лев Валерьянович, вас можно назвать визитной карточкой СССР — вся страна распевала песни «Ни минуты покоя», «Старый клен», «Нам не жить друг без друга», «Притяженье Земли», «Городские цветы», «Родительский дом»… А как вы себя ощущаете в современной России, нет ли ностальгии по советскому прошлому?

— Превосходно себя ощущаю, пре-вос-ход-но!

— Но ведь и раньше популярным артистам жилось неплохо — им давались большие преференции, платили хорошие деньги за выступления, они могли ездить за рубеж…

— А сейчас еще больше преференций — артисты имеют деньги, поэтому у них есть все возможности жить свободно, работать, творить… Только не надо жадничать, надо вкладывать деньги в творчество, а не в удовольствия.

— В вашей биографии есть любопытная страничка — после окончания школы вы год работали рабочим сцены в Большом театре. Но почему не стали там петь? Вот, скажем, Анна Нетребко в свое время подрабатывала в Мариинке уборщицей, а затем стала примой прославленного театра…

— Все великие люди каким-то образом всегда стремились прикоснуться к большому искусству. И мне, когда я пришел работать в Большой театр, хотелось посмотреть, что это такое — большое искусство. Я жил в хорошей, благополучной семье, учился в очень хорошей школе, получил хорошее образование, и мне хотелось узнать мир искусства — мир оперы, балетной классики… После окончания ГИТИСа меня приглашали три оперных театра страны, но я пошел работать в Гостелерадио СССР. И там у меня были очень широкие возможности: я пел с шестью оркестрами! Ведь тогда радио было кладезем настоящего современного искусства — я пел с Большим симфоническим оркестром под управлением Геннадия Рождественского в оратории Родиона Щедрина «Ленин в сердце народном», и премьера состоялась здесь, в Питере, в январе 1970 года — это, кстати, была моя первая работа на радио. А на следующий день я уже пел свои песенки с оркестром Юрия Силантьева… Потом я работал и с Максимом Шостаковичем, и с Владимиром Федосеевым, и с Юрием Саульским, и с джаз-оркестром — пел все, что можно было петь! Я спел много современных опер, но они, к сожалению, не все записывались… Что и говорить — на радио было интересно работать!

— А вас не смущало, что приходилось выполнять официальные заказы — петь ту же ораторию «Ленин в сердце народном»… 

— Да вы знаете, музыка потрясающая была! Это была великолепная задумка Щедрина — он положил на музыку рассказы простых людей: рассказ работницы Наторовой, рассказ красноармейца Бельмаса, которого пел я… Очень хорошо помню эту партию — там сложнейшая музыка! Вообще я считаю Щедрина гением, он в пятерке лучших композиторов прошлого столетия.

— В апреле грядет ленинская дата — 140 лет со дня рождения вождя пролетариата. Не хотите ли исполнить ораторию?

— Я бы с радостью приехал сюда с Щедриным и исполнил его ораторию! Вы знаете, история остается историей — современные историки трактуют так, а следующие поколения историков будут трактовать иначе события того времени… Я думаю, когда ушел из жизни Петр Первый, то нашлось много людей, которые негативно высказывались о его правлении, а потом все это перемешалось. Возможно, сейчас трудно оценить роль Ленина, но толчок-то был, и был революционный подъем… Если убрать весь негатив, то что в итоге получилось? Россия воспряла и стала великой державой. Хотя мне, повторяю, сейчас живется лучше, чем в советское время.

— И конечно, о Ленине не вспоминаете…

— Нет, но я считаю, что надо вспоминать, несмотря на то что Владимир Ильич — фигура противоречивая. И кстати, то, что сейчас плохо вспоминают о Брежневе, считаю кощунством. Кощунство, когда снимают мемориальную доску на доме, где жил Леонид Ильич, хотя он никого не расстрелял, был миротворцем. Повторяю, это история. Десять лет назад, когда умер Собчак, его многие оплевывали, кричали, что он погубил страну, а теперь говорят другие слова, но думаю, что все вернется на круги своя.

Розыгрыши по-лещенковски 

— Лев Валерьянович, известна ваша большая дружба с Владимиром Винокуром, который вас часто пародирует…

— Да пошел он, Винокур-то… (Смеется.)

— А что так? 

— Да я шучу — мы дружим семьями…

— Ходят легенды о том, как вы друг друга разыгрываете! Что однажды вы позвонили имениннику Винокуру в пять утра — а накануне были у него дома с поздравлениями — и сообщили, что не можете уехать — машина не заводится, поэтому вам нужно ведро воды. И не подозревающий подвоха сонный Винокур вышел-таки с ведром в пустой двор…

— Это да! Но последний раз мы виделись на премьере фильма «Любовь в большом городе-2», где Филипп Киркоров играет в эпизоде святого Валентина. Замечательный фильм — современный, стильный, молодежный… Вот тогда мы и пообщались немножко с Володей. К сожалению, мы сейчас с ним разъехались — раньше у нас офисы рядом были, дачи были рядом (теперь у меня дача и офис в другом месте), осталась единственная точка соприкосновения — это Москва, да и то: он живет на Арбате, а я на Ленинском.

— Неужели с розыгрышами покончено?

— Ну тут как-то позвонил я ему… А Володя если не хочет говорить по телефону, то снимает трубку и произносит женским голосом (передразнивает «женский» голос Винокура. — Л. К.): «Алё, не туда попали…» В общем, я решил его разыграть и позвонить ему от лица поклонницы. Приготовил тираду и набрал номер. Слышу в трубке «женский» голос: «Алё». Я тоже начинаю говорить женским голосом: «Алё, вы такой чудный, замечательный, я вас так люблю…» И мы оба начинаем хохотать — узнали друг друга.

— Сейчас вы занимаетесь «Музыкальным агентством», но одно время преподавали в Гнесинском…

— Да, среди моих учеников были Марина Хлебникова, Катя Лель, Ольга Арефьева… А потом я ушел оттуда.

— Вот я и хотела спросить: почему? 

— Нет талантов — извелись они, извелись.

— Это вы серьезно сейчас говорите?

— Ну конечно! Был момент, когда к нам пришли Валерия, Валентина Легкоступова, Ирина Отиева, — это были настоящие певицы. А сейчас как-то все пресно…

— Близится 8 Марта. Что бы вы хотели пожелать петербурженкам?

— Хороших мужиков рядом, внимательных, заботливых, талантливых и с деньгами…

Людмила Клушина

Вечерний Петербург

04.03.2010

 

Лев Лещенко: «Какая глупость — пропустить прекрасную жизнь!»

Автор: / Категория: 2010-2017 / Отзыввов: Комментарии к записи Лев Лещенко: «Какая глупость — пропустить прекрасную жизнь!» отключены / Опубликовано 5 лет назад

 

1 февраля отметит 70-летний юбилей народный артист СССР, орденоносец, один из самых ярких символов отечественной эстрады Лев Валерьянович Лещенко. Цифра 70 и «звание» почетного пенсионера применительно к Лещенко может вызвать лишь улыбку. Неподражаемый исполнитель «Дня Победы» и «Соловьиной рощи» по-прежнему полон сил и энергии, причем не только в творчестве и семейной жизни, а еще и в бизнесе, в спорте, чем артист в последнее время все активней занимается. В отличие от многих звезд Лещенко предпочитает не только говорить о пользе здорового образа жизни, но и каждодневно следовать ему.

— Лев Валерьянович, откройте секреты вашей прекрасной физической формы?
— Да никаких особых секретов у меня нет. Надо вот отдыхать побольше. Стараться не жрать много, не пить, не курить. Придерживаться оптимального для вас режима. Ну, и спать желательно поменьше.
— Вы не оговорились: раз отдыхать, значит спать побольше?
— Нет, поменьше! Давно известно, что долгожители, как правило, спят очень мало. От четырех до шести часов. Я сплю обычно шесть часов. Ложусь в два ночи, встаю в восемь утра.
— Звезды эстрады как раз любят жаловаться, что при их гастрольных мытарствах никак не удается выспаться…
— Лукавят. Спят они много, поэтому так плохо выглядят. А я еще часто не сплю ночами, все прокручиваю ночью свои дела и прочее. У меня много всяких жизненных нагрузок.
— Увлекаетесь ли вы модным ныне фитнесом?
— Спорт и диета — вещи, мне совершенно не чуждые. У меня дома в подвале стоят тренажеры. Постоянно отжимаюсь, играю в теннис…
(В этот момент нашего разговора в гримерку зашел звездный друг певца Владимир Винокур и, услышав, о чем интервью, тут же уточнил: «Лева все время в подвале, на своих тренажерах. Или в бассейне. А еще он смотрит на красивых женщин. Радуется. Многие же пропускают этот момент. Он же останавливается, поворачивается, радуется и… уходит. Иногда… В общем, вот это умение радоваться жизни — великая вещь». — Прим. авт.)
— Лев Валерьянович, согласны со своим закадычным другом?
— Володя мудр во всем! Конечно, надо стараться настроить себя на позитив, получать от жизни больше удовольствия. Если кто-то думает, что жизнь — борьба, это его проблемы. Жизнь — прекрасный миг, который глупо пропустить.
— Стало быть, вперед, в поисках наслаждений!
— Нет, чрезмерное увлечение чем-либо — алкоголем, курением, сексом — ни к чему хорошему не приводит. Я вообще выступаю за умеренность во всем.
— Когда вам ночью не спится и вы «прокручиваете свои дела», то думаете об эстрадных делах-заботах?
— Нет, в основном о своих спортивных увлечениях. О делах и проблемах баскетбольного клуба «Триумф» из города Люберцы Московской области, в котором я почетный президент. Мы с нуля организовали этот клуб вместе с Владимиром Назаровым, моим школьным и дворовым приятелем. И вот теперь болеем за «Триумф» в прямом и переносном смысле. Радеем, достаем деньги, приглашаем игроков, ездим на соревнования, иногда я даже вылетаю с командой в регионы.
— Многие не понимают, зачем вы взвалили на себя эти хлопоты?
— Мне интересно! Спорт — реальная тема, там действительно переживаешь сильные эмоции. К тому же это массовая история, народ сейчас к спорту, к здоровому образу жизни тянется, с удовольствием ходит в залы, смотрит спортивные телеканалы. Страсти кипят нешуточные. Мне приятно в этом участвовать. А эстрада нынче поражена вирусом фанеры, коммерции, доморощенного шоу-бизнеса, и мне малоинтересна, да и народу тоже.
— А у вас самого есть спортивная закалка?
— Играть в баскетбол я начал раньше, чем заниматься вокалом. У меня до сих пор сохранилась корочка «Юный динамовец», которую выдали в 1954 году. В детстве играл за школу почти во всех видах спорта. Потом — в молодежной команде «Динамо», только травма помешала стать профессионалом. Но любовь к баскетболу с годами никуда не пропала. Впрочем, люблю и теннис, и подводное плавание, и футбол. Правда, на футбольном поле я не силен, но смотреть футбол очень люблю — в моем рабочем кабинете стоит телевизор. Это здорово, что в России появились спортивные каналы, так что я практически каждый день смотрю футбол, баскетбол, хоккей, волейбол.
На стадионе я совсем другой Лещенко: кричу, поддерживаю команду, ругаюсь, обсуждаю острые моменты с соседями… Я настоящий болельщик, со стажем. Вряд ли ошибусь, если скажу, что любой настоящий болельщик всегда мечтал сам поуправлять каким-нибудь клубом. Мне удалось, и это такое удовольствие, хотя и трудная работа.
— Во многом здоровье человека определяют его гены. Ваш отец Валерьян Лещенко ушел из жизни этой весной на сотом году жизни.
— Отец — кадровый военный. На второй день после начала Великой Отечественной войны он, старший лейтенант запаса, явился в Сокольнический военкомат, где получил направление в спецвойска. Отец нас навещал довольно регулярно, снабжая всю семью продуктами из своего служебного пайка, что было по тем временам огромным подспорьем. Как только ему сообщили о том, что родился сын (произошло это в трудную военную пору — 1 февраля 1942 года. — Прим. авт.), он тут же примчался домой, прихватив с собой буханку хлеба, четвертинку спирта и еще кое-какие продукты из своего пайка. Спирт развели водой, произвели все необходимые обмывания и промывания, после чего меня завернули в пеленки и устроили маленький семейный пир. А через год или два отец принял решение — чтобы не разрываться между службой и домом, привез нас с мамой и сестрой в Богородское, где поселил в бараке для семей офицеров. Помню, в редкие дни, когда он приходил со службы, меня будили поздней ночью, и начиналось наше общение, во время которого он давал мне поиграть своим пистолетом и саблей.
Отец мой был стройный, подтянутый, красивый мужчина. До последних дней был бодр, в здравом уме, мечтал о том, как отметит юбилей — он ведь всего несколько месяцев не дожил до столетия.
Судьба его не обидела: девяносто девять лет что-нибудь да значит. С этим у нас в роду вроде бы полный порядок. Вот и вы говорите, что все дело в генах. Но я считаю, при этом надо еще уметь распорядиться таким ценным наследством, не промотать его по пустякам. Интеллигентность была у моего отца в крови — будучи даже глубоким стариком, он непременно вставал, если в комнату входила женщина.
— Вы человек верующий, воцерковленный?
— Неверующий. О чем, конечно, жалею. В детстве бабка меня водила в церковь, крестила. Но затем идейно-патриотическое воспитание в советской школе выбило и вытравило из нашего поколения веру. Хотя я понимаю, что ничего в жизни просто так не происходит. Наверное, существует какая-то стройная система всей Вселенной. Количество звезд, количество спутников у всей планеты — все это не просто так. Но по большому счету самое важное для по-настоящему здорового человека, если даже он неверующий, — внутреннее состояние гармонии с окружающей средой. Я стараюсь почаще смотреть на себя со стороны, все, что неправильно делаю, отсекать.
— Лев Валерьянович, а после авиакатастрофы вашего коллеги — пародиста Виктора Чистякова верите ли вы в рок, в судьбу? Говорят, вы должны были лететь в том же самолете?
— Это был дежурный состав музыкантов «Москонцерта», с которыми я тоже работал. Эта команда время от времени аккомпанировала Виктору Чистякову. Все вместе мы планировали лететь на концерты в Харьков. Судьба распорядилась так, что в день вылета проходил юбилейный вечер поэта-песенника Льва Ошанина. Я отложил гастроли, а 18 мая 1972 года случилось большое несчастье, самолет разбился, никто не выжил. Как тут не поверить в судьбу…
— Несколько необычно было узнать о том, что вместе с Владимиром Винокуром вы стали одними из учредителей Московского центра диализа. Что двигало вами?
— Я не однажды сталкивался с проблемой искусственной почки, которая нужна была моим близким, моим друзьям. Увидел, с каким трудом решается эта проблема, какие очереди на лечение. Поверьте, достаточно один раз увидеть это людское отчаяние… Вряд ли такое забудешь. Нам с Володей искренне захотелось помочь этим людям, открыть для них новые возможности, чтобы они не потеряли веру в себя. Разве что-нибудь может сравниться с обретением веры в себя, в свое здоровье? Московский центр для этого и создан.
Здесь все самое-самое. Аппаратура всемирно известных фирм. Система водоочистки обеспечивает аппараты водой, которая соответствует мировым стандартам гемодиализа. Центр полностью компьютеризирован, используются специальные программы, предназначенные для «искусственной почки». И так далее.
Центр работает в четыре смены. На лечении около трехсот человек от 15 до 75 лет. Почти все они ведут активный образ жизни, а 40 процентов продолжают работать. Когда центр решил отметить первую годовщину, на торжество пришли не только специалисты центра, а также мы с Володей, как учредители, но и пациенты, которые ничем не отличались от собравшихся. Со всеми на равных подходили к шведскому столу, поднимали бокалы с вином за процветание центра, за здоровье своих спасителей и за собственное тоже.
— Про вашу дружбу с Винокуром ходит немало разговоров.
— На что это вы намекаете (смеется)? Нет, ориентацию нам менять уже поздно! Хотя, вы правы, мы живем в такой век, когда даже дружба между мужчинами вызывает подозрение. Но мы дружим, что бы про это ни говорили. Больше того, дружны и наши жены! Немаловажно, что живем мы по соседству, так еще и в отпуск часто ездим вместе. Там тоже предпочитаем не загорать на лежаках и выпивать, а играем в теннис, волейбол, стреляем из лука.
— В общем, вы за здоровый образ жизни не на словах, а на практике!
— Пятнадцать лет назад после автомобильной аварии в Германии Володя оказался в госпитале с тяжелейшей травмой — еле выжил, учился заново ходить. Помню, я тогда примчался к другу, и мы подолгу говорили о смысле жизни, о том, что самое главное — здоровье, без которого немыслимо ни работать, ни заниматься творчеством, бизнесом и любовью.

Михаил АНТОНОВ.
Опубликовано: «Мурманский вестник» от 28.01.2012